Людмила Иващенкова

 

 

              ***

А я смотрю, своим глазам не веря –

Предательством распятый человек –

Как ты спокойно закрываешь двери,

Как ты уходишь, думая – навек.

В глухом «навек» - такая безнадежность.

В тех звуках обреченности печать.

И не понять, куда уходит нежность,

Любовный трепет и талант прощать?

Но будет время – ты откроешь двери,

Придешь ко мне в полуночной тиши.

Я так ждала, но вот следы потери

Навек остались в тайниках души.

Слова любви как будто побледнели,

Восторг души остужен холодком,

Что проникает сквозь дверные щели.

Как с этим жить? – Подумаю потом…


                       ***

Как легок тихий снег. - Кружась, ложится

На ширь пространства, заполняя день.

Часов однообразных вереница

Прядет не ясной вертикали тень.

И мягкий свет, явившись ниоткуда,

Проходит к нам сквозь запертую дверь,

Неся с собой очарованье чуда,

Забвенье груза нажитых потерь.

И все, сплетясь, рождает ощущенье

Заполненного смыслом бытия,

Где так весомо каждое мгновенье

Дарованного Богом жития.

 


Воспоминание о Варшаве


Предзакатным светом стены золотятся,

В Старе Място потихоньку входит тень,

Там столетья в тесных улочках ютятся-

Я Варшаве прожила всего лишь день.

Но запомнила тенистые аллеи,

В древнем парке королевский Бельведер,

Рядом с мостиком, где статуя белеет,

Поджидал паненку нежный кавалер.

Миг застывший светлой музыки Шопена

Слился с городом в чарующий аккорд,

Где несет свой меч прекрасная Сирена

Над разливом голубых неспешных вод.

Старый Рынок местом в городе был бойким,

Разношерстный люд притягивал оркестр,

Танцевал народ на улице здесь польку,

В Бельведере танцевали полонез.

Полонезом горько с Родиной прощался

Князь Огинский в тот бурлящий тяжкий год.

На Восточных землях князя поднимался

Моих предков- хлебопашцев отчий род.

Я вернусь к тебе когда-нибудь, Варшава,

Навещу уютный твой Мариенштадт,

И по каменным ступеням обветшалым

Вновь войдем с друзьями в старый тихий сад.


                   ***

Опять звонят колокола собора,

Их перезвон разноситься окрест,

Вечерний свет окутал тихий город

И Млечный Путь рассек соборный крест.

Под куполом старинного собора

В пространстве света освящает нас

И пенье католического хора,

И взгляд с иконы светло-синих глаз.

Ружаный Сток есть точка сопряженья

Меж двух миров ,там где стоит Собор.

И есть у нас надежда на спасенье,

Пока Она к нам обращает взор.


            *** 

        Вы помните?

 

А вы не помните, в апреле,

Звучали радостно свирели,

Под эти звуки, в самом деле,

Росла трава, и птицы пели.

 

А помните, в начале мая

Сад – что невеста молодая.

С ним ветер, весело играя,

Всё лепестками засыпает.

 

А летом, помните, бывало,

Как мало солнце отдыхало!

И с пеньем соловья блистало

Июньской ночи опахало.

 

Вы помните цветы в июле?

И шляп соломенные тульи?

Гул пчел, спешащих в свои ульи

И сон в тени в плетеном стуле?

 

Вы август помните? Жара

Нас беспокоила с утра.

Но в дар – прохлада в вечера

И звездопадная пора.

 

Вы помните сентябрь, наверно,

Спешили школьники смиренно,

И сад желтел неравномерно

И знал он  - всё на свете тленно.

 

А в октябре летели утки

На юг; вы помните - как чутки

Дней осени златой минутки.

Ночь удлинялась в эти сутки…

 

А в ноябре в оконной раме,

Вы помните - всё в желтой гамме…

И дерево с двумя листами.

И тихий шорох под ногами.

 

Вы помните, декабрь, конечно,

И праздник детства неизбежный,

И город тихий, белоснежный,

Сквозь пелену снежинок нежных.

 

День января - совсем короткий.

Еще вы помните, по сводке –

Мороз такой, как на Чукотке,

В час Рождества, святой и кроткий.

 

Ах, вы не помните февраль,

Когда прозрачней неба даль,

И  землю твердую, как сталь,

И вьюг холодную печаль?

 

Да, вы не помните, что в марте,

Земля, как на старинной карте,

Средь льда и снега, и в азарте

Резвится луч на школьной парте.

 

Как быстро пролетел весь год,

Сезонов стройный хоровод

Меняли лик земли и вод

Под солнца безупречный ход.

 

А мы все те же – иль не те?

Нам светят звезды в темноте

И тянет к вечной красоте,

Нам недоступной высоте.

 

 

Колыбельная для Насти

 

Тихо. Ночь в оконной раме.

Ты не спишь, не спишь пока,

Чуть подрагивает пламя

Двух свечей у ночника.

 

Спи,  ребенок шаловливый,

Баю, баюшки - баю,

Я под осени мотивы

Песни старые спою.

 

О березке в чистом поле,

Что склонилась у реки,

И о том, как сине море

Бороздили корабли.

 

Как ходили каравеллы

К Геркулесовым столбам,

И как в черных платьях девы

Слезы лили по ночам.

 

И про маленького гнома,

Что терял свой башмачок,

И про то, как у ракиты

Бродит серенький волчок.

 

В гости в сон  к тебе сойдутся

Феи, эльфы  и цветы.

Спит луны большое блюдце –

Засыпай,  дитя, и ты.

 

А когда закроешь глазки –

В темной синеве тогда

Засияет, словно в сказке,

Серебристая звезда.

 

              ***

А я смотрю, своим глазам не веря –

Предательством распятый человек –

Как ты спокойно закрываешь двери,

Как ты уходишь, думая – навек.

 

В глухом «навек» - такая безнадежность.

В тех звуках обреченности печать.

И не понять, куда уходит нежность,

Любовный трепет и талант прощать?

 

Но будет время – ты откроешь двери,

Придешь ко мне в полуночной тиши.

Я так ждала, но вот следы потери

Навек остались в тайниках души.

 

Слова любви как будто побледнели,

Восторг души остужен холодком,

Что проникает сквозь дверные щели.

Как с этим жить? – Подумаю потом…

 

 

               ***


Как легок тихий снег. - Кружась, ложится

На ширь пространства, заполняя день.

Часов  однообразных вереница

Прядет не ясной вертикали тень.

И мягкий свет, явившись ниоткуда,

Проходит к нам сквозь запертую дверь,

Неся с собой очарованье чуда,

Забвенье груза нажитых потерь.

И все, сплетясь, рождает ощущенье

Заполненного смыслом бытия,

Где так весомо каждое мгновенье

Дарованного Богом жития.

 

               ***

В судьбе – привычка к перемене мест

И страх –  к охоте перемены речи.

Удел – нести по своим силам крест,

Пугаясь слов, как выстрелов картечи.

 

Узнать других  не легче, чем себя,

В тебе одном – до тысячи обличий:

Те, что живут свободой, бунт любя,

И те, что чтят законности приличий.

 

В себе узреть других – тяжелый труд.

Здесь честность спорит с гонором и честью:

Кто слаб, страшась, - готов на скорый суд,

Мир отравляя неразумной местью.

 

В смятенье,  к светлой помощи спеша

Принять заветный дар иного зренья,

За труд, что недостоин и гроша,

Мы получаем силу и прощенье –

 

Нести свой крест без пышных, лживых слов,

В себе искать источник и опору,

И в шуме дня Судьбы услышать зов,

И знать, что этот дар тебе лишь впору.

 

              ***

Ты мне говорил  – есть Вселенский покой,

И алый восход над могучей рекой,

И ждет нас не берег, окутанный мглой,

А небо в алмазах над черной землей.

 

Но вихрь налетел, пригрозил нам бедой,

Багровый закат встал над темной водой,

А берег все та же подёрнула мгла,

И серая туча на небо легла.

 

И ты замолчал… Но проведала я,

Что так же тверда под ногами земля,

Алеет восход,  и спустился покой

На небо в алмазах над лунной рекой.

 

Размышления в галерее

 

Под очевидным – тайное сокрыто,

Как на картинах у Рене Магрита.

Двоякий смысл здесь обозначен метко:

Стена вокруг,    защита или клетка?

Сияет солнце над ночным пейзажем.

Он не логичен, но не эпатажен.

И мчит жокей сквозь чащу нотных станов,

Коня стегая плетью неустанно.

Стать возжелав блистающей жар-птицей,

Голубка мира здесь в цветы рядится.

Плод - древний знак измен и искушенья

Являет в джентльмене суть творенья.

В красивой даме северной страны –

Обличье первой мировой войны,

Букет фиалок  на лице из тлена

Скрывает запах газа под Верденом.

Как  все условно в лучшем из миров! –

Кристаллы яда – средь благих даров.

 

Городу на трёх холмах

                  (Екатеринослав,  Днепропетровск…Как дальше?)

 

На холмах распластавшийся  город

Положён благодатью креста.

Он в веках удивительно молод.

А в годах – по-старушечьи стар.

 

Днепр широкий, течения плавного,

Оплетён серой вязью мостов,

Тут ступала нога Первозванного

На один из твоих островов.

 

В пряной свежести скифского утра

Перламутром играет ковыль.

Солнца диск здесь встречал Заратустра,

Опустившись коленями в пыль.

 

В век иной, освещенный неоном,

И с подходом другим к красоте,

Щурит глаз половчанка-матрона –

Руки скрещены на животе.

 

Их свозили в музей, и во дворике

Они тихо под небом стоят.

Снится им тот курган,  на могильнике

Кочевой поминальный обряд.

 

Снова быстрая легкая конница

Над землей Приднепровья летит.

До сих пор бабам каменным помнится

Дробный пляшущий топот копыт.

 

Посмотрев на Днепро, Самодержица

Повелела: «Здесь городу быть» -

Дух имперский столицами держится –

«Третью в южном краю заложить!»

 

Век империй в истории короток –

Мир возводится силой иной.

Что могла –  все земля дала городу,

Небеса дали б свет и покой.

 

Город стройками вширь растекается

И растет небоскребами ввысь.

Дар веков в новый облик  вплетается –

Ты Прорабам его поклонись!

   

 

                ***

Цветы настурций догорают

В осеннем меркнущем саду,

Где синева лаванды тает

С туманом сумерек в ладу.

 

Боязнь октябрьского озноба

Как серый  спутник за спиной,

Предвестник зимнего пролога,

Где голый сад, и  вьюги вой.

 

То завершенье иль начало

Колец годичных бытия?

Где точка роста новой стала,

Метаморфозы обретя?

 

Когда аукнется рожденье

И чем откликнется конец –

Гордынею грехопаденья

Иль ждет мифический венец?

 

Давно известные ответы

Природа в памяти хранит.

Но надоевшие советы 

Давать напрасно не спешит.

 

Презрев банальные сужденья,

Плод тривиальности людской,

Дар высочайшего прозренья

Приемлю – веру и покой…

 

Огонь настурций еле тлеет

В прохладе пепельной ночи,

А на ветру как парус реет

Багряный огонек свечи.

                2 октября 2009 г.


   По дороге в Англию

 

Весь Ла-Манш под облаками –

Гладь с зеленою волной,

Мир завис меж берегами,

Между небом и землей.

Чья-то яхта с парусами

Показалась за кормой.

Ветер треплет волосами –

Парикмахер дармовой.

Яхту  кренит и бросает

То с волны, то на волну,

Даже наш паром качает,

Не смотря на ширину.

Берег Франции прекрасной

Тает в солнечных лучах,

Впереди еще не ясный

Остров, - гавань и причал.

Скалы Дувра  меловые

Вырастают на глазах.

Сколько люду здесь бродило

На ладьях и кораблях.

Саксы, римляне, нормандцы,

Детство – кельты, ранний век.

Всё смешалось, все –   британцы,

Спеленал всех  Юнион Джек.

«Драгоценный камень в море

Серебра» *-  воспел поэт

В белом кружеве прибоя

Изумрудный самоцвет –

«Это – Англия»*. Тот остров,

Та земля, край чистых вод,

Где с надеждой  даже взрослый

Как ребенок чуда ждёт

 

*This precious stone set in the silver sea…

……this England…

 W.  Shakespeare   (Richard II, Act II, sc i )

 

                 ***

В четыре часа пополудни,

Туда, где кувшинки в пруду,

В какой-то из суетных будней

К тебе на свиданье приду.

 

Ты жди меня, скорби не зная,

Простив мне всех лет череду,

В долину нездешнего края

К тебе я однажды приду.

 

И буду я тихой и кроткой,

Как мнилось ночами в бреду,

На берег, у дремлющей лодки,

В какой-то из дней я приду.

 

Вновь нами испытаны судьбы,

Огонь искушений угас,

Четыре часа пополудни –

Тобой мне назначенный час.

 

В четыре часа пополудни,

Написано так на роду,

В какой-то из суетных будней

К тебе я однажды  приду.

 

Пусть будет не скорым средь будней,

Тот день, когда я как по льду

Под взглядом всевидящих судей

По тонкому краю пройду.

 

 

     СНЫ КОКТЕБЕЛЯ

 

Державный профиль складок Кара-Дага,

Покровов рыжих бархатный излом

Заставил  вспомнить солнечного мага,

На берегу построившего дом.

 

Дом, храм, приют на берегу залива,

В стране вершин высоких синих гор.

Лик Таиах в нем, царственно красивой,

Её с Поэтом тайный разговор.

 

К ним в Коктебель на солнечное лето

Съезжались говорливою толпой

Маститые и юные поэты,

Трясясь  по склонам старою арбой.

 

Театра времени был занавес отброшен,

Гостей встречал античным божеством,

В венке из трав, художник  Макс Волошин -

Он их пленял мистерий колдовством.

 

В его стихах – дыхание Гомера.

В хитоне белом - киммерийский Пан.

Тут, в мастерской – портрет руки Ривера,

Там, за окном -  угаснувший вулкан.

 

Любимцы муз, они чурались прозы,

В них пульсом бил чеканный ритм стиха.

Когда-нибудь лист киммерийской  розы

Напомнит им тот терпкий вкус грех.